Форум » О литературе и искусстве » Из блога » Ответить

Из блога

Ольга: В эту тему буду переносить интересные посты из своего блога в ЖЖ. Если есть желание - комментируйте.

Ответов - 5

Ольга: «Идеальный сценарий» или коммерция в искусстве Поскольку я читаю много литературы о том, как писать книги, то и книги на тему «как писать сценарии» не обошли меня стороной. В книге Линды Сегер «Как хороший сценарий сделать великим» упоминается фильм «Свидетель» с Харрисоном Фордом в главной роли – как пример того самого «великого» сценария. Оскороносный «Свидетель» - неплохой, в общем, фильм. Но почему-то когда я его смотрела, он не тронул меня. Я видела лишь тот самый «идеальный» шаблон, по которому он сделан, и машинально отмечала про себя: «ага, вот тут они нажали на кнопку моего интереса, тут – на кнопку моей жалости, тут – на кнопку саспенса». Ни единой эмоции этот фильм во мне не пробудил. Слишком уж откровенно «жал на кнопки». Я стала присматриваться к коммерческому кино с этой точки зрения и сделала неутешительный для себя вывод: в попытке создать «идеальный сценарий», использовать наработанные Голливудом клише и беспроигрышные с коммерческой точки зрения приемы, создатели фильмов выдают на-гора бездушные шаблоны. Я имею в виду шаблоны эмоциональные. Героям этих шаблонов не хочется сопереживать, потому что вызываемые ими чувства стандартны, истерты, занюханы. Я чувствую себя собакой Павлова, стимул – реакция, стимул-реакция! Людям от искусства, а тем более коммерсантам от искусства, давно известно, какой стимул нужен для вызова запланированной реакции. Я не ханжа. Я не люблю интеллектуальную прозу и авторское кино. Я люблю «Белое солнце пустыни» и люблю его за то, что на сороковом его просмотре подпрыгиваю на стуле и кричу: «Верещагин! Уходи с баркаса!» И в сороковой раз верю в чудо, как дитя. Как, чем, каким беспроигрышным приемом авторам фильма удается вызывать этот мощнейший саспенс? И я скажу: это – сила Искусства. И шаблоны для этой силы – рычаги, не более. Если к рычагу не приложена сила, такого саспенса, как надо, не будет. Будет шаблон саспенса, его жалкое подобие. Вместо удара ногой – дернувшаяся под воздействием молоточка коленка, рефлекс. Мир искусства, коммерческого искусства, замер в мертвой точке: наработано достаточно, чтобы вышибать деньги из толпы, поэтому все прочие приемы и методы с коммерческой точки зрения рискованны. А значит – должны быть исключены. Пусть «большие художники» резвятся на другой ниве, только не в коммерции. И толпа платит. Пока платит. Потому что потреблять что-то надо, а больше потреблять нечего. Когда мне говорят, что предложение коммерческого кино и коммерческой литературы продиктовано спросом, я искренне возмущаюсь. Кому, как не коммерсантам, знать, как формируется спрос? Этот спрос создан искусственно, навязан толпе, если хотите. Способов множество. Мне кажется, далеко не все движения человеческой души можно «оцифровать». Связь между создателем фильма (книги) и его зрителем (читателем) определяется слишком тонкими материями, зачастую имеет некоторый мистический налет, отголосок, неясные ассоциации, подсознательные влечения и отторжения. Голая схема не будет работать, к ней надо приложить то, что называется талантом. Не забуду предложения одного из продюсеров к фильму «Властелин колец» о том, что вместо Сэма в фильм надо ввести веселую хоббитскую девчонку, зрителю это понравится больше. Есть мнение, что 90% «идеальных сценариев» идет именно по этому пути, выхолащивая из фильмов (да и из книг) искусство и заменяя его коммерчески привлекательными клише. А теперь – к литературе. Выдержка из статьи Ларисы Тепляковой по опыту общения с издателями: «Что же требуют в издательствах от начинающего автора? Опираясь на субъективный опыт, попробую обозначить некоторые тенденции: 1. Добавить больше эротических сцен – почти всегда и везде. 2. Внести перчику – например, сцену группового секса или лесбийской любви. Иногда в лирическую мелодраму, где ни характер героев, ни сюжет не предполагают таких эскапад. 3. Увеличить число персонажей или сократить число персонажей. Приумножить обычно просят количество любовников и случайных знакомых, с которыми у героини произошёл спонтанный секс. 4. Изменить время действия. Вот это требование едва ли не самое сложное. В любом романе события развиваются в какой-то определённой эпохе. Фоном идут политические события, упоминаются бытовые мелочи. А мне уже не раз говорили: «Роман неплохой, но давайте перенесём действие в наше время». Каково? Попробуйте сделать это с любым известным произведением. Что-то обязательно утратится. Но я переносила... 5. Заменить название произведения на более игривое, даже если оно не очень-то согласуется с текстом. Заигрывают ныне издатели с потенциальным читателем. Приманивают его пикантным заголовком, фривольным оформлением — возбуждают безусловные рефлексы. Откровенная обнажёнка на обложках изданий теперь не редкость. Лично меня такие картинки настораживают. Как-то не приходится ожидать качественной прозы от книги, оформленной а-ля порножурнал. Но маркетологи и специалисты по PR-технологиям другого мнения.» Маркетологи и специалисты по PR решают, какой должна быть книга! Да могло ли нам такое присниться во сне? Цензура – понятное дело, во все времена она имела место быть, мешала «художникам» творить. Но господа, цензура маркетологов – это страшная вещь! Да, издатели являются коммерсантами. Но коммерсантами в очень специфической области, в области человеческих душ, человеческих эмоций. Они формируют массовый читательский вкус! И чем они при этом пользуются? Голыми девками на обложках книг? Какого они низкого мнения о своих читателях. Вместо того, чтобы поднимать толпу до собственного уровня, они идут на поводу самых низких инстинктов этой толпы. Вы думаете, у издателей нет других способов «втюхать» миллиону читателей хорошую книгу? Есть. Только эти способы надо придумывать, над ними надо работать, и работать гораздо тщательней, чем попросту слепить яркую обложку и зазывной заголовок. Они просто идут по пути наименьшего сопротивления, снижая издержки и повышая прибыли. Как и положено коммерсантам. Толпой, конечно, можно управлять при помощи больших денег, и очень эффективно управлять, но иногда следует пересматривать методы управления. Кого-то еще не заколебали девки на обложках книг, иронические детективы и сказки про эльфов и ручных драконов? Заколеблют. Господа издатели могут в этом не сомневаться. Статистика продаж имеет интересное свойство – ее можно экстраполировать на очень короткий период в будущем. И этот период короче среднего срока издания книги. Гораздо сложней предсказывать долгосрочные тенденции рынка. А, по моему мнению, они таковы: толпа больше не хочет подчиняться испытанным способам воздействия на ее чувства. Толпа не хочет быть собакой Павлова. Приведу отрывок из статьи американского журналиста. Предыстория основана на фактах, когда отвергнутые издательствами США книги становились бестселлерами. «И на все это есть реальный спрос. Теоретически, издатели - это сторожа: они фильтруют литературу таким образом, что только лучшая литература попадает на печатный станок. Но Дженова и Барри и Суарес первоначально были отбракованы, что говорит о том, что в культуре существуют целые сектора, которые традиционная книжная индустрия обработать не в состоянии. Мы можем увидеть в буме издания за свой счет не только технологическую революцию, но также и культурную – аудитория поднимается, чтобы заявить о своих правах на то: она тоже хочет заниматься формированием вкусов - она тоже умеет это». Информация из той же статьи: при том, что доходы издательств падают (что связывают с экономическим кризисом и ростом электронных изданий), люди в США читают больше и больше (кстати, первые показатели роста за последние 26 лет). Цитата оттуда же: «Есть, однако, и другое мнение: книгоиздательский бизнес не умирает. Он эволюционирует, и так радикально, что мы с трудом сможем узнать его, когда конец этих процессов будет достигнут. Литература объясняет мир, но также и формируется этим самым миром, и мы сейчас проходим через одну из величайших экономических и технологических трансформаций с – ну да, с начала 18 века». Все говорят об эволюции. Но в России эволюция почему-то движется в направлении «как, ничего не вкладывая, содрать с читателя побольше денег?» Для коммерсанта позиция понятная, особенно если он собирается, в случае чего, перекинуть капитал в мясомолочное животноводство. Еще два года назад ярлык «сетевой автор» было несмываемым клеймом на репутации писателя. А сегодня? На читательских форумах обсуждение сетевых авторов ведется на полном серьезе, но сколько изданных книг встречают (верней провожают) свистом и улюлюканьем? Причем единогласно! Я никого не хочу обидеть, но зачастую это откровенно плохие книги, и их низкое качество бросается в глаза с первой страницы. Так и хочется спросить, как редактор издательства пропустил вот это вот в печать? Ему что, дали взятку? Или решение принимал маркетолог, только вчера пришедший в литературу с оптовых продаж элитных спиртных напитков? При этом у меня нет сомнений в том, что плохие книги продаются. Но продаются они не потому, что на них есть спрос и он превышает спрос на хорошие книги, а потому что продать можно все, что угодно, даже гнилые помидоры. От этого потребность в помидорах свежих никуда не денется. Меня все время пытаются убедить в том, что издатели – это профессионалы. Не верю! Смотрю на книжный бизнес и не верю! Почему тогда 50% книг идет под нож, а 40% продается по сниженной цене? Заметьте, я как читатель, покупая хорошую книгу, в результате оплачиваю 1-9 плохих, которые никто не захотел покупать. И издательство ценой на хорошую книгу покрыло издержки на издание плохих книг. За мой счет, между прочим. Откуда у читателя возьмется доверие к издательствам, если они не выполняют первейших своих задач: чтобы книга нашла своего читателя? Почему под обложками книг с голыми девками (ни одну из которых я не куплю) прячется качественная проза, а широко разрекламированная критиками пустышка оказывается на самом видном месте в книжном магазине? Где читателю взять объективную информацию о книге, если все отзывы куплены за деньги? Если аннотация не соответствует содержанию? Если обложка не отражает целевой читательской аудитории? И почему так происходит? Отвечаю: потому что издателю не важно, что будет завтра. Потому что его цель – продать книгу любой ценой, а там – трава не расти. Ну и втюхал он любительнице легких сентиментальных романов социальную прозу, ну отплевалась эта любительница, и что? Деньги-то уже заплачены! Это не бизнес, это базар, где «не обманешь – не продашь». Ну и выводы из этих многабукоф: 1. Коммерсантам от искусства надо лучше думать о своей аудитории и прислушиваться к ней повнимательней. 2. Деньги сегодня могут не дать денег завтра. 3. Назревает серьезный кризис в индустрии кино и литературы, пора почувствовать разницу между массовой культурой и «кассовой» культурой.

Ольга: Об образцовых и эмпирических читателях, о доверии к авторам и немного Умберто Эко Обилие литературы низкого качества на книжных полках вынудило обычного читателя превратиться в литературного критика. И это не удивительно: иногда очень трудно определить, что за книга лежит перед тобой. Аннотации на обложках иногда совершенно не соответствуют содержанию, а факт издания книги на данный момент никак не связан с ее качеством. Но это – отдельный вопрос. Главное, сложившаяся ситуация делает читательские отзывы едва ли не единственной непредвзятой информацией о книге, с одной стороны, и вынуждает читателя критически относится к открытой книге – с другой. Когда читатель пишет отзыв (высказанное мнение, оценка – Ушаков), от него не требуется ничего, кроме своего собственного субъективного мнения о книге. Но, с моей точки зрения, попытка рецензирования (то есть в какой-то степени оценка литературного критика) требует определенного уровня объективности. Хотя бы попытки объективности. Не буду всерьез говорить о читателях, которые читают книгу с единственной целью нарыть побольше ляпов, нестыковок и прочих проколов автора. Зачастую их отзывы выглядят очень умно на первый взгляд, но вызывают смех, если знаешь, о какой книге идет речь. Тут все зависит от того, для чего человек читает и для чего пишет отзыв: чтобы почувствовать себя крутым критиком или все же получить от чтения удовольствие и поделиться впечатлением от книги. Хочется надеяться, что большинство читателей изначально хотят получить от книги удовольствие. Вот тут-то и появляется первое препятствие на читательском пути: недоверие к автору. В своих «Шести прогулках в литературных лесах» Умберто Эко довольно глубоко и философски исследует эту проблему. «Основополагающее правило обращения с литературным текстом заключается в следующем: читатель должен соблюдать негласное соглашение, которое Колридж определил как «воздержание от недоверия». Читатель обязан иметь в виду, что ему рассказывают вымышленную историю, но не должен делать из этого вывод, что писатель лжет. По словам Джона Серля, автор только делает вид, что говорит правду. Мы соблюдаем художественное соглашение и делаем вид, что события, о которых нам повествуют, действительно имели место». Итак, к чему же приводит недоверие к автору книги, нежелание принять написанное за правду? Чаще всего к тому, что книга просто не будет прочитана. Нет, до конца читатель дойдет, поплевывая по ходу и занося в блокнотик очередные «ляпы» автора, но то ли он прочтет, что ему хотели показать? Недавно мне довелось прочитать «рецензию» на фильм Звягинцева «Возвращение», где автор рецензии на полном серьезе приписал режиссеру мировоззрение его героев и обвинил режиссера в том, что его герой неправ. Учитывая, что фильм как раз и предлагает рассмотреть, в чем был неправ герой, рецензия выглядела смешно. Человек, смотревший фильм, не ставил своей целью понять, ЧТО он увидел, он ставил своей целью рассмотреть, КАК режиссер рассказывает историю. Очень многие читатели сейчас больше времени уделяют тому, КАК рассказана история, а не ЧТО за история им рассказана. А ведь от читателя требуется проделать гораздо большую работу, чем от зрителя фильма, например. Опять же, цитата из Эко: «Это золотое правило, которым пользуются криптографы и дешифровальщики, а именно, что смысл любого тайного сообщения можно расшифровать, если только у вас есть уверенность, что это действительно сообщение». Читатель, который не доверяет автору, априори исходит из утверждения, что сообщения нет! Так как же он может его расшифровать? Он может его и не заметить, даже если сообщение лежит на поверхности (в силу особенностей психологии игнорировать то, что хочется проигнорировать). Пример с рецензией на фильм «Возвращение» очень показателен в этом плане. По аналогии, читатель не задается вопросом, почему автор написал так, а не иначе, он заранее уверен: все, что ему не понравилось в книге – это прокол автора, а не его задумка (от поступков главного героя до выбранного стиля изложения). Наверное тут и стоит перейти к понятиям, которые Эко вводит в своих «Шести прогулках»: образцовый читатель и эмпирический читатель. Определение эмпирического читателя Эко дает одним абзацем: «Эмпирический читатель — это вы, я, любой человек, читающий текст. Эмпирические читатели прочитывают текст по-разному, и не существует закона, диктующего им, как именно читать, поэтому они зачастую используют текст как вместилище своих собственных эмоций, зародившихся вне текста или случайно текстом навеянных.» К определению понятия «образцовый читатель» Эко возвращается в своих лекциях множество раз, поэтому возьму на себя смелость дать немного более развернутую цитату: «Если вам доводилось в сильном расстройстве смотреть кинокомедию, вы знаете, что наслаждаться ею в такой момент очень трудно. Более того, случись вам через много лет снова посмотреть тот же фильм, вы, возможно, опять не сможете смеяться, потому что каждый эпизод будет напоминанием о грусти, которую вы испытывали при первом просмотре. То есть, будучи эмпирическим зрителем, вы будете «прочитывать» фильм неправильно. Однако «неправильно» относительно чего? Относительно того типа зрителей, на который ориентировался режиссер, — зрителей, готовых улыбаться и следить за развитием сюжета, который лично их никак не затрагивает. Таких зрителей (или читателей книги) я и называю образцовыми — своего рода идеальный тип, в котором автор видит будущего соратника и которого даже пытается создать. Если текст открывается словами «Давным-давно жили-были...», он тем самым дает сигнал, который позволяет мгновенно выбрать образцового читателя — ребенка или как минимум человека, готового поверить в вещи, не укладывающиеся в стандартные рамки здравого смысла». Несомненно, отдельным вопросом для автора является умение «создать» того самого образцового читателя, но эту тему здесь я рассматривать не буду. Мне интересно связать эти определения с читательскими отзывами. Представьте себе человека, посмотревшего кинокомедию в сильном расстройстве, и вздумавшего написать на нее отзыв. Что мы увидим в этом отзыве? Как минимум «Это не смешно». Убийственный отзыв для кинокомедии, задача которой именно рассмешить. Да, он субъективен, и как отзыв имеет право на существование. И тут вопрос только в том, сколько людей назовут ее смешной, а сколько – не смешной. Но если автор отзыва вздумает сделать из него рецензию, он будет вынужден искать аргументы, почему ему не смешно. Так вот, эти аргументы будут выглядеть жалкими для тех, кто смотрел и смеялся, но, возможно, очень вескими для тех, кто только собирается эту комедию посмотреть. Рецензия, повторюсь, не просто отзыв, она претендует на какую-то объективность. И вот тут, с моей точки зрения, уровень ее объективности зависит от того, насколько пишущий рецензию близок к образцовому читателю, насколько он может отделить в себе читателя эмпирического и читателя образцового. Представьте себе отзыв на «Колобка» от человека, желающего увидеть в нем трагедию Шекспира. Получится смешно, не правда ли? И речь не только об интеллектуальном уровне произведения и читателя. Представьте себе отзыв человека на произведение Кафки, который желал увидеть в нем «Войну и мир». Или на произведение Улицкой от читателя женских детективов. Как только за критику берется необразцовый читатель, получается полная ерунда. И чем дальше читатель отстоит от образцового, тем менее его рецензия объективна. Речь идет не о целевой аудитории книги, не о вкусах и предпочтениях читателя, не о жанровой принадлежности книги, а о том, насколько читатель готов стать «образцовым» для этой, конкретной книги! Я с восторгом могу зачитываться сказками Бажова, но это не значит, что мне противно «Преступление и наказание». Это значит, что в тот миг, когда я открываю книгу Бажова – я совсем другой человек, совсем другой читатель с другими критериями отношения к выдумке, к стилю, к глубине прорисовки героев и т.д. Если к автору доверия нет, ему еще надо попыхтеть, чтобы разбудить во мне образцового читателя. Но! Есть ряд авторов, которые не ставят перед собой такую цель, и, наверное, правильно делают. Есть варианты, когда издательство попросту «подставило» автора (представьте себе книгу Белянина, изданную в академичном темно-коричневом переплете под кожу с золотистой закладкой внутри или книгу Улицкой в глянцевой обложке с полуобнаженной красоткой на самом видном месте). А есть ряд авторов, которые приложили все усилия для того, чтобы разбудить образцового читателя (и сделали это мастерски), но не были услышаны читателем. Из-за недоверия. Из-за того, что читатель не захотел услышать. И появляются претензии к авторам в духе: «Всем известно, что волки не могут говорить, какого черта автор вешает нам на уши лапшу? И что за идиотское имя для девочки: Красная Шапочка? Вывод: читать только придуркам с разжижением мозгов!» Рассмотрим пресловутую Донцову, на которую льет помои каждый, кому не лень. Попробуйте посмотреть на ее книги с точки зрения образцового читателя, а не литературного критика, и вы увидите, что для своего образцового читателя она сделала ровно то, что должна была сделать: развлечь, рассмешить, местами выбить слезу и проч. Я не призываю читать Донцову. Я призываю критиковать ее с позиции образцового читателя. Если от ее книги «блондинке» не смешно, то это недостаток книги, а если не смешно профессору-литературоведу, то на него Донцова и не рассчитывала. Если ее детективный сюжет полон противоречий и нестыковок – это недостаток книги, а если в нем нет второго дна, то никто второго дна от детектива и не требует. Смешно критиковать лопату за то, что ею трудно забивать гвозди, а молоток за то, что им неудобно копать землю. (При этом в данном случае я не рассматриваю влияния ее книг на общество – это не имеет к литературной критике ни малейшего отношения). Границы разумного доверия к автору субъективны и размыты, и, конечно, эту тему можно разворачивать очень широко (и Эко в своих «Прогулках» как раз и старается это сделать). Отличный пример: почему читатели «Трех мушкетеров» до сих пор молча хавают улицу Сервандони, и никогда не простили бы Дюма улицу Бонапарта? Но я бы взглянула на это и под другим углом – готовность принять определенные условности, которые автор накладывает на сюжет. В кино есть понятие «МакГаффин» (если не ошибаюсь, термин введен Хичкоком). Хичкок говорил: «Бессмысленно пробовать постичь природу МакГаффина логическим путем, она неподвластна логике. Значение имеет лишь одно: чтобы планы, документы или тайны в фильме казались для персонажей необыкновенно важными. А для меня, рассказчика, они никакого интереса не представляют. … когда я впервые начинаю работать с тем или иным сценаристом, он становится прямо-таки одержимым МакГаффином. И хотя я не устаю повторять, что все это абсолютно неважно, он прилежно выдвигает проект за проектом с тем, чтобы все досконально разобъяснить». Имеет ли какое-нибудь значение для истории про Гамлета, каким путем умертвили его отца? Ровно никакого! И никому не приходит в голову обвинить Шекспира в недостоверности. Почему? Да потому что «Гамлет» не станет ни лучше и ни хуже от того, знали в средневековой Европе такие способы умерщвления людей или не знали. Если автор посчитал какую-то деталь для книги неважной, может быть, он был прав? Ведь именно автор решает, о чем он пишет книгу. Он решает, какой выбрать стиль, на чем остановиться, а что пропустить, и где обойтись условностью, не имеющей отношения к сюжету. А «рецензенты» переносят свои представления «эмпирического читателя» на то, как по ИХ мнению должна выглядеть ЭТА книга. Я не призываю отказаться от критического мышления или воздержаться от написания отрицательных отзывов. Ни в коем случае! Но мне кажется, что доверие к автору – что-то сродни презумпции невиновности. И это не в защиту несчастных авторов, которых никто не понимает. Это – в защиту читателей, которым будет гораздо интересней читать, разыскивая в книге авторские сообщения, а не авторские проколы. ЗЫ. Все это, разумеется, не касается различий в литературных вкусах и интеллектуальном уровне читателей.

Ольга: Любая мысль, которою режиссер хочет донести до зрителя, преломляется опытом и мировоззрением зрителя. Основная заслуга Звягинцева в этом фильме – отсутствие акцентов и мнения режиссера. В фильме нет фальшивых нот, но есть непростая, неоднозначная история, которую каждый может рассматривать со своей точки зрения: осуждать, оправдывать, делать свои и только свои собственные выводы. Мальчик не может преодолеть себя, и мама готова его за это пожалеть. Только ее жалость не поможет ему в общении со сверстниками. Хотите воспринять это как аллегорию? Мне это аллегорией не показалось. Это заложило основу характеров двух мальчиков, воспитанных одинокой матерью и не знающим жалости миром сверстников, отчасти уравновешивающим материнское влияние. Это подготовило появление на сцене отца. Основная мысль фильма: прежде чем наказывать, нужно заслужить это право. Отец пытается вести себя с детьми так, будто это право уже заслужил, а сыновья этого права за ним не признают. Он считает (возможно, ему говорит об этом его жизненный опыт), что, научив мальчиков подчиняться, он только поможет им в жизни. Он хочет противопоставить материнское воспитание отцовскому, он наверстывает упущенное, и не понимает, что пока не заслужил уважения, у него ничего не получится. Он уверен, что дети должны уважать его априори. Да, он ошибается, но, возможно, его прошлая жизнь убедила его в том, что он заслуживает уважения. Он пытается "поставить" себя с самого начала, и не соизмеряет двух миров: мира, в котором он жил раньше, и мира своих детей. Но отец и не обязан быть психологом, он обычный человек со сложившимся мировоззрением. Его поведение довольно характерно для поведения многих мужчин в отношении сыновей, а ситуация, показанная в фильме, это характерное поведение делает гротескно-выпуклым. Финал фильма подводит итог: только отец виноват в происшедшем. Виноват в многолетнем отсутствии, виноват в попытке загладить вину и наверстать упущенное наскоком, сразу. А упущенное так просто наверстать нельзя! Любовь - это кропотливый труд, тем более - любовь к детям. Умение чувствовать, понимать другого человека появляется в процессе притирки. Попытка стать "педагогом" за один день кончается трагедией. И смерть отца становится для детей самым страшным наказанием. Он пришел и ушел, а им жить с этим еще много лет: с чувством вины, с чувством невозвратной потери мечты об отце, с ощущением навсегда разрушенной иллюзии. Фильм очень красив, его пасмурные краски гармонично ложатся на происходящее. Троекратное возвращение к символу вышки классически выверено и создает ощущение цельности. Отсечено все лишнее, история от начала до конца работает на финал, при этом открывая множество планов и подуровней. Блестящая режиссерская работа, совместившая в себе талант и профессионализм.

Ольга: Я давно не испытывала восхищения от просмотра фильма. Я думала, что никогда больше не испытаю восхищения. Этот фильм вернул мне эту утраченную было способность. Я ждала совсем другого. Я ждала набившей оскомину чернухи, унылого мира времен «тоталитаризма» и еще более унылого мира богадельни. А вместо этого мне показали Жизнь, жизнь, которая прекрасна, несмотря ни на что. Мне показали Людей. Такими, какие они есть, но показали их самые светлые грани, и сделали это не приукрашивая их, не выдумывая, не высасывая из пальца. Немного смешных, не всегда честных, не всегда добрых, но людей, которых стоит любить. Всех без исключения. Каждого. На вершине власти и на самом дне. Молодых и старых, красивых и некрасивых, умных и глупых. Всех. Любовь к людям и любовь к жизни, этого так мало сегодня в искусстве! А это, оказывается, необходимо! Я долго думала, почему мне так нравятся советские фильмы, почему я смотрю с гораздо большим удовольствием проходные картины 70-х годов, и так скучаю над киноклассикой и авторским кино. Я думала, что советские фильмы проще, но это оказалось не так, я думала, меня мучает ностальгия, но и это оказалось неверным. А сегодня я поняла: в советских фильмах был свет, был никому не заметный заряд веры в лучшее. Лучик света в темном царстве. Отсутствие страха перед будущим. Умение радоваться жизни, что бы ни произошло. Удивительный фильм. Я смотрела его и не хотела его «препарировать». Да, машинально отмечала некоторые детали, которые могли бы у кого-то вызвать придирки, но неизменно повторяла про себя: Ну и что! Подумаешь! Какая мелочь, она не может испортить Фильма, такого чудесного, такого доброго и такого чувственного. Так же как его негатив не в состоянии затмить позитива. Когда фильм подобрался к финалу, когда коляска поехала по улице, я на миг испугалась: неужели и здесь? Неужели у авторов не найдется другого финала, кроме трагического? И через секунду поняла: найдется. Я увидела его заранее, я предсказала его, но эта предсказуемость лишь украсила фильм. Как вера в счастливый конец сказки нисколько не умаляет радости от него. Да, некоторое время я думала, что этот утрированно невероятный исход – недостаток фильма. Я даже знаю, как можно было привести фильм к тому же финалу, но другим путем, не разрушающим иллюзию реальности происходящего. А потом поняла: нет. Иначе бы мы на самом деле поверили, что такое могло быть. Мы бы могли и не догадаться, что происходящее – сказка, а не выдумка режиссера. Этим невероятным исходом режиссер раскрывает свои карты полностью. Но какое мне дело до вероятности, если я хочу чтобы было так и никак иначе! Когда на экране впервые появился дом престарелых, я, конечно, знала, что такого не бывает. А потом вспомнила: бывает, еще как. У Булгакова, в «Мастере и Маргарите», больница, куда попадает Иванушка. И попробуйте мне сказать, что это неправдоподобно! А еще мне понравилась реальность конца 60-х. Нормальная, честная реальность, безо всякой сказки, но и без навязших на зубах разоблачений эпохи застоя. Реальность не серая и не унылая, какой ее любят рисовать апологеты перестройки, а яркая и полная жизни. Главная героиня, судя по отзывам, кажется кому-то антигероиней. Это неправда. Она настоящая, она такая, какая она есть, и мы принимаем ее такой, какая она есть. И вот это умение принимать человека таким, какой он есть – основное достоинство фильма. И герой фильма – настоящий. Он тоже – реальный человек, слабый человек, человек, которого ломает жизнь, и он не пытается ей сопротивляться. Но скажите, разве он недостоин любви? Разве непонятно, за что его любит Вероника? И множество других людей. Санитарка, которая собирает в связку рассыпанные по помойке стихи. Люба, которая не боится говорить правду. Тетушка, у которой берет интервью герой – одна короткая улыбка в ответ на замеченную шалость, и перед нами добрый и мудрый человек, который за миг понимает, что происходит. Может быть, эта тетушка вовсе не так умна, и не так добра, но режиссер видит ее именно в тот миг, когда она повернулась к нам этой гранью. Множество людей и множество граней, сияющий калейдоскоп… Можно было бы поговорить и о временах года, и о том, что жизнь может начаться не только в сорок лет, но и в семьдесят. Можно было раскопать недочеты и недостатки, можно было бы заранее отсечь ненужные споры о достоверности происходящего. Не хочется. Каждый замечает в жизни то, что ему больше нравится. Великолепный фильм. Спасибо его создателям за вновь обретенное восхищение.

Ольга: Графомания, вдохновение, эндорфин и коллективное бессознательное …И даль свободного романа Я сквозь магический кристалл Еще неясно различал. А.С. Пушкин. Когда я встречаю в сети слово «графоман», внутри меня все сжимается от испуга. Я знаю, что я графоманка. Бывают наркоманы, бывают алкоголики, бывают игроки – мало ли у людей «маний»? А вот я страдаю графоманией. Я не могу не писать, это зависимость, сродни наркотической. Смотрю в словари и вижу: Ушаков: (с пометкой «мед.») Психическое заболевание, выражающееся в пристрастии к писательству, у лица, лишенного литературных способностей. Я не стану ничего говорить о своих литературных способностях. Я считаю, это не имеет никакого значения для меня. Я имею пристрастие к писательству независимо от того, есть они у меня или нет. Почему автор, не имеющий способностей – графоман, а талантливый автор, одержимый той же самой страстью – уже не графоман? И где граница способностей, которые из психически больного человека (графомана) превращают автора в психически здорового писателя? Мне кажется, графоман останется графоманом независимо от признания публикой. Внутренняя потребность писать не имеет никакого отношения к признанию и к таланту. Вот эту самую «графоманию» я и хочу исследовать. Основой большинства трансовых состояний является выделение эндорфина, который называют «гормоном радости». Гормоном эндорфин не является, это медиатор нервной системы. По химическому составу близок к морфину и кодеину. Основная его задача – регулирование болевых ощущений. При отсутствии эндорфина в крови человек будет чувствовать боль от любого прикосновения. Пристрастия к алкоголю и особенно к наркотикам снижают способность организма выделять эндорфин, а иногда и полностью убивают (отсюда чудовищные «ломки» наркоманов). Механизм прост: наркотик начинает выполнять функцию эндорфина по обезболиванию, и организм не видит необходимости в выделении собственного наркотика. Дозы эндорфина, которые выделяет организм, несравнимы с дозами, необходимыми наркоману. И у разных людей способность к выработке эндорфина разная. Он вырабатывается, в первую очередь, как реакция на боль (средневековые монахи добивались ощущения единения с богом путем самобичевания, например). Кроме того, выделению эндорфина способствует физическая нагрузка (большинство спортсменов и физкультурников являются эндорфино-зависимыми людьми). Ритмы, определенные частоты вызывают выброс эндорфина (на этом основаны шаманские камлания, а так же «массовые помешательства» людей на рок-концертах). Эндорфин выделяется и во время секса, дополняя гамму ощущений удовольствия. Творчество – это тоже выброс эндорфина в кровь. Это то, что принято называть вдохновением. Я же называю это «писательским трансом», сродни трансу медиума или шамана. Он не столь глубок, конечно, но имеет с ними единую природу. Когда я писала книгу «Вечный колокол», мне очень хотелось ощутить на себе хотя бы подобие шаманского транса, чтобы описать его как можно более достоверно. Я обратилась к знакомому психиатру – специалисту в этой области – с просьбой ввести меня в гипнотический транс. На что она (это была женщина) сказала, что для подобия шаманского транса нужен не гипноз, а т.н. «управляемая медитация». Сам по себе опыт был очень интересен. Я была уверена, что пребываю в состоянии обострения своей фантазии, блуждаю в дебрях своего подсознания. При этом я находилась в здравом уме и твердой памяти, ощущала, осознавала и слышала все, что происходит вокруг меня в реальном мире (в отличие от транса гипнотического). А главное – это было как две капли воды похоже на мой «писательский транс»! И по ощущениям, и по «качеству» возникающих перед глазами картин, и по ориентированию в том мире, в котором я оказалась. Я была бесконечно благодарна психиатру за этот бесценный опыт, расшаркалась, мы выпили шампанского за благополучное завершение нашего эксперимента, и только потом началось самое интересное: выяснилось, что мой проводник в мир моих фантазий видела то же самое, что и я сама. В тех же самых подробностях! В мельчайших подробностях! Господа, я не верю в телепатию. Я убежденная материалистка. Я могу поговорить на кухне о призраках и написать о навьях, я даже могу допустить существование непознанного. Но байки Карла Юнга о коллективном бессознательном я считала не более чем байками. Однако в транс меня вводили именно по юнговской методике. И психиатр, давно привыкшая быть проводником по этому «коллективному бессознательному», так и не поняла, что меня так взволновало. А взволновала меня объективность моих фантазий, в то время как я всегда считала их вещью субъективной, не существующей вне меня. Сколько писателей и поэтов утверждает, что получают свои идеи извне, из космоса? Скольким «кто-то диктует»? Один «Пророк» Пушкина – замечательное тому подтверждение («Исполнись волею моей»). Если существует нечто объективное в этом мире, именуемое «мировым информационным полем», или «космической мудростью», или «коллективным бессознательным», «или божественным», то писатель – это проводник, который несет миру послание оттуда. В меру своего таланта, в меру преломления этого послания своим мировоззрением. Процитирую Кинга (уж больно точно его взгляд на творчества ложится на мой): «…Рассказы и романы - это не сувенирные футболки или деревянные футболисты. Это реликты, остатки неоткрытого ранее существовавшего мира. Дело писателя -с помощью инструментов из своего ящика достать их из земли, повредив как можно меньше. Иногда окаменелость маленькая, просто ракушка. Иногда огромная, тираннозавр-рекс со всеми своими гигантскими ребрами и оскаленными зубами. В любом случае - короткий рассказ или тысячестраничный роман - техника раскопок по сути одна и та же. Как бы вы ни владели этим искусством, как бы огромен ни был ваш опыт, извлечь окаменелость целиком невозможно без каких-то сколов и потерь.» А вот что пишет Николай Басов: «Вообще-то писательство, тем более ради денег, крутое и профессиональное, – такая штука, когда о том, что пишется, думает как бы не один головной мозг, а всё, что находится в подкорке и даже в спинном мозге, самом древнем нашем образовании, сложившемся около четырехсот миллионов лет назад. То есть мне кажется, что пишешь всем телом, всеми нервами и даже в немалой степени тем, что лежит за пределами тела и памяти, – может быть, памятью и опытом других людей». Пропуск в этот мир бессознательного – наркотик эндорфин. Так же как для шамана и медиума, для религиозных мистиков, для индийских брахманов: всех, кто бродит в иных мирах. Впрочем, эндорфин - не единственный наркотик, который может сослужить аналогичную службу. Но даже если речь идет о работе подсознания, безо всякой мистики, эта работа требует огромной энергии. Очень много об этом написано в книге Николая Басова «Творческое саморазвитие, или Как написать роман». Когда я закончила писать обязательную сцену в романе «За Калинов мост» (которую, кстати, теперь считаю не очень удачной и сильно затянутой), я плакала от усталости. Как от усталости плачет ребенок, которого вовремя не уложили спать. Я не могла встать и дойти до кухни. Было 12 часов дня, светило майское солнце, а я сидела перед экраном и лила слезы, потому что у меня не было сил. Ни на что. Роман «Черный цветок» я написала за 1,5 месяца (я писала по 16 часов в сутки). У меня никогда в жизни не было такого долгого и мучительного похмелья, которое наступило после этого. С тех пор, побегав по наркологам и друзьям-психиатрам, изучив кое-что, я ограничила себя по времени: писать не более 4 часов в день. Потому что иначе – загнешься. Басов лишь подтвердил мою догадку: «А вот настоящее вдохновение – действительно прорыв. Причём качественный, неоспоримый. Например, в такие слои сюжета или в глубины изучаемого предмета, знания о которых за собой даже не подозревал. Словно это и не ты делал, словно твоей рукой водила чужая воля, несравненно более просвещённая, мудрая и свободная. Впечатление после такого порыва – ужасающее. Истощение после безумной ночи любви – цветочки по сравнению с тем, что наступает после приступа подлинного вдохновения. Похмелье после долговременного запоя – вполне конкретно и не вызывает такой потребности в многодневном восстановлении, как подобное… вдохновение. Пожалуй, следующее сравнение нужно делать с наркотической ломкой, но тут я не спец – не имел, потому что не потребляю». Он совершенно прав. Ломка, обычная наркотическая ломка, потому что организм, выбросив в кровь лошадиную дозу эндорфина, на некоторое время теряет эту способность. И в то же время привыкает к повышенному его уровню: он требует повышения дозы. Доза, привычная для нормального человека, уже кажется бледной, блеклой: хочется полета, хочется яркости красок, хочется обратно в этот мир, созданный собственным воображением. И есть существенная разница между настоящим наркоманом и «эндорфиновым наркоманом»: эндорфин не поступает в организм извне, возможности организма по его выбросу не безграничны, их можно только стимулировать. А повышение дозы требуется! Как всякому наркоману! А сил нет. Многие писатели (и особенно поэты) на определенном этапе творческого пути искали допинг своему вдохновению. Алкоголь и наркотики, чаще всего. Творчество Стивена Кинга можно четко разделить на 3 этапа. Первый этап – книги, созданные на собственном эндорфине, «Кладбище домашних животных», «Керри». Второй этап – этап алкоголизма, «Томминоккеры». Третий этап – ни собственного эндорфина, ни допинга извне (алкоголизм практически полностью разрушает способность вырабатывать эндорфин в необходимых дозах). Результат: книги добротны, профессиональны, но они «не цепляют», в них нет изюминки, в них не хватает «души». Привожу его в пример, потому что имею достоверную информацию, что называется, из первых рук. Писательское ремесло, вдохновение – скользкая дорожка, лезвие бритвы, по которому надо идти осторожно, всегда балансируя на грани. Управлять своим вдохновением, своей энергией, держать под контролем свой разум (хотя, некоторая сумасшедшинка писателю не всегда вредит), держать себя в руках и в рамках. И все же… Работа над стилем, реклама себя в интернете, отправка книг в издательства – все это только для одной цели: оправдать свою потребность писать. Оправдать свою потребность жить в иллюзии, в мире собственных фантазий, залезать в шкуру других людей. Быть кем угодно, только не самим собой. Нырять с головой в «писательский транс» и больше никогда оттуда не выныривать, бродить по миру коллективного бессознательного (если это действительно оно). Да здравствует безумие! Я не буду делать выводов. То, о чем я написала – многогранная, мистическая штука. У каждого свой опыт и свой взгляд. Я не осветила и сотой доли того, что думаю, чувствую и знаю.



полная версия страницы